«Пророческий бред» и «душевная блевотина»: что писатели разных эпох думали о Достоевском

В День Достоевского «Сноб» вспоминает, за что Лимонов, Бродский, Ахматова, Набоков, Александр Кушнер и Евгений Водолазкин любили и ненавидели автора «великого пятикнижия».

Федор Михайлович Достоевский
Федор Михайлович Достоевский

Набожный истерик

Иосиф Бродский, размышляя об отношениях Достоевского с Богом, пришел к весьма нетривиальным выводам. По сути, он подверг деконструкции миф о религиозности Достоевского-художника:

«…перо его постоянно вытесняло душу за пределы проповедуемого им православия. Ибо быть писателем неизбежно означает быть протестантом или, по крайней мере, пользоваться протестантской концепцией человека. И в русском православии, и в римском католичестве человека судит Всевышний или Его Церковь. В протестантстве человек сам творит над собой подобие Страшного Суда, и в ходе этого суда он к себе куда более беспощаден, чем Господь или даже церковь, — уже хотя бы потому, что (по его собственному убеждению) он знает себя лучше, чем Бог и церковь. И еще потому, что он не хочет, точнее — не может простить. <…>

Конечно же, Достоевский был неутомимым защитником Добра, то бишь Христианства. Но если вдуматься, не было и у Зла адвоката более изощренного. <…> Ибо результаты его инквизиции выявляют нечто большее, нечто превосходящее саму Истину: они обнажают первичную ткань жизни, и ткань эта неприглядна.

Толкает его на это сила, имя которой — всеядная прожорливость языка, которому в один прекрасный день становится мало Бога, человека, действительности, вины, смерти, бесконечности и Спасения, и тогда он набрасывается на себя».

А вот Эдуард Лимонов не сомневался в конфессиональной принадлежности Достоевского, хотя горячо критиковал Федора Михайловича за эту позицию. По его мнению, христианство съедало революционный художественный потенциал Достоевского, который так и остался не раскрытым в полную меру:

«В монументальных произведениях Достоевского море слез, тысячи истерик, колоссальное количество бесед за чаем, водкой и без ничего, бесед о душе, о Боге, о мире. Герои его упиваются беседами, самоистязаются словами и истязают других. Только и делают, что высасывают из пальца, из мухи производят слона. <…>

Мне лично нравятся первые сто страниц “Преступления и наказания”. Очень сильно! Но дальше, к сожалению, идут сопли и слюни, и их очень изобильно. Долго и нудно выясняются отношения с Богом. Это тесные, вонючие, плотские, интимные, чуть ли не сексуальные шуры-муры с Господом. Какие-то даже неприличные по своей близости, по своей липкости и жарком дыхании. <…> Свыше ста страниц “Преступления и наказания” читать невозможно. Родион Раскольников, так правдиво, так захватывающе прорубивший ударами топора не окно в Европу, но перегородку, отделяющую его от Великих, убедившийся, что он не тварь дрожащая, этот же Родион становится пошлым слезливым придурком. Как раз тварью дрожащей. Великолепное лето в Петербурге и великолепное высокое преступление тонет в пошлости и покаянии. Оттого, что покаяния так много, оно неискренне.

Илья Глазунов «Достоевский». Репродукция картины , 1962 год
Илья Глазунов «Достоевский». Репродукция картины , 1962 год

Достоевский умел находить высоких и оригинальных типов в толпе и в жизни: Раскольникова, Мышкина, Верховенского, Настасью Филипповну, наконец. Но он никогда не умел занять этих героев героическим делом. Они у него по большей части болтают и рисуются, а их покаяние невыносимо. Их связи с Богом невыносимы. Болтовня у Достоевского растягивается на сотни страниц. На самом деле, как это часто бывает с классиками, Достоевского лучше читать в изложении, чередующемся с хрестоматийными отрывками. Нерелигиозному человеку вообще скучно с Достоевским».

Поэт, которого не было

Достоевский писал стихи. Этот факт известен не многим. Надо признать: у классика намного лучше получалась проза. Федор Михайлович и сам понимал это, а потому оставил не так много поэтических высказываний. Практически все они были написаны в шутку, несколько — в соавторстве с женой, Анной Григорьевной. Впрочем, спустя полвека эту часть его наследия переосмыслили поэты-абсурдисты, участники объединения ОБЭРИУ, в частности Николай Заболоцкий и Николай Олейников. Они обратили внимание на те абсурдные стихи, которые Достоевский приписал своему глуповатому персонажу из романа «Бесы», капитану Лебядкину. Литературовед Лидия Гинзбург вспоминала показательный случай:

«Ахматова говорит, что Олейников пишет как капитан Лебядкин, который, впрочем, писал превосходные стихи. Вкус Анны Андреевны имеет пределом Мандельштама, Пастернака. Обэриуты уже вне предела. Она думает, что Олейников — шутка, что вообще так шутят».

Но Олейников не шутил. Поэты-абсурдисты видели в нарочито глуповатых алогичных стихах, больше напоминающих графоманские вирши, путь к особому остранению реальности. Это был специальный прием, позволяющий переоткрыть поэтический язык, подвергнуть деконструкции «поэтичные» штампы и поиронизировать над высоким стилем современников-модернистов.

О том, каким потрясающим поэтом мог бы стать Достоевский, если бы занялся этим делом с самого начала, фантазировал в своем стихотворении Александр Кушнер:

Представляешь, каким бы поэтом —

Достоевский мог быть? Повезло

Нам — и думать боюсь я об этом,

Как во все бы пределы мело!

Как цыганка б его целовала

Или, целясь в костлявый висок,

Револьвером ему угрожала.

Эпигоном бы выглядел Блок!

<…>

И в какую бы схватку ввязалась

Совесть — с будничной жизнью людей.

Революция б нам показалась

Ерундой по сравнению с ней.

До свидания, книжная полка,

Ни лесов, ни полей, ни лугов,

От России осталась бы только

Эта страшная книга стихов!

Наивный пророк

О том, что Достоевский предсказал многие события ХХ века, крах старого мира, революции и кризис гуманизма, сказано много. Эти размышления стали общим местом, но даже современные писатели не отходят от них. Например, Евгений Водолазкин утверждает:

«Достоевского часто называют пророком. При этом мало кто был так внимателен к своему времени, как он. Разглядеть что-либо в будущем способен прежде всего тот, кто хорошо видит современность. Так же, как и понять что-то в прошлом. У Достоевского нет романов на историческую тему. Его интересует не столько история, сколько, выражаясь по-лермонтовски, история души.

Владимир Фаворский. Гравюра «Портрет Ф.М. Достоевского», 1929 год
Владимир Фаворский. Гравюра «Портрет Ф.М. Достоевского», 1929 год

Ось повседневности горизонтальна, но ее пересекает ось вертикальная, ведущая в вечность. На этом перекрестке стоит всемирный регулировщик Достоевский и держит жезл поднятым вверх. Его взгляд на события — с точки зрения вечности, он размыкает повседневность».

Однако далеко не все признали за Достоевским пророческий дар, и уж тем более не все верили в тот гуманистический пафос, которым проникнуты его книги. Анна Ахматова, например, говорила:

«Достоевский не знал всей правды о зле. Он считал, что если ты зарубил старуху-ростовщицу, то потом до конца жизни тебя будут грызть муки совести, и, в конце концов, ты признаешься, и тебя отправят в Сибирь. А мы знаем, что можно утром расстрелять десять-пятнадцать человек, а вечером, вернувшись домой, намылить жене голову за то, что у нее скверная прическа».

Владимир Набоков тоже скорее сомневался в его пророчествах — он вообще относился к мировоззрению Федора Михайловича с большим скепсисом. Рафинированный эстет-модернист не принимал тяжеловесной апокалиптической атмосферы, в которую Достоевский погружал мир, и отрицал его правоту в вопросах мироустройства:

Тоскуя в мире, как в аду,

уродлив, судорожно-светел,

в своем пророческом бреду

он век наш бедственный наметил.

Услыша вопль его ночной,

подумал Бог: ужель возможно,

что все дарованное Мной

так страшно было бы и сложно?

Пошляк и плохой стилист

Набоков критиковал Достоевского не только за мрачность или чуждый ему пафос, но и за стилистическую небрежность, искусственность и «пошлость»:

«…Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойденного юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей. <…>

Безвкусица Достоевского, его бесконечное копание в душах людей с фрейдовскими комплексами, упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства — всем этим восхищаться нелегко. Мне претит, как его герои “через грех приходят ко Христу”, или, по выражению Бунина, эта манера Достоевского “совать Христа где надо и не надо”. Точно так же, как меня оставляет равнодушным музыка, к моему сожалению, я равнодушен к Достоевскому-пророку. Лучшим, что он написал, мне кажется “Двойник”. Эта история, изложенная очень искусно, по мнению критика Мирского, — со множеством почти джойсовских подробностей, густо насыщенная фонетической и ритмической выразительностью, — повествует о чиновнике, который сошел с ума, вообразив, что его сослуживец присвоил себе его личность. Повесть эта — совершенный шедевр, но поклонники Достоевского-пророка вряд ли согласятся со мной, поскольку она написана в 1840 г., задолго до так называемых великих романов, к тому же подражание Гоголю подчас так разительно, что временами книга кажется почти пародией».

По воспоминаниям Валентина Катаева, Иван Бунин отзывался о художественной манере Достоевского не лучше:

«Ненавижу вашего Достоевского! — вдруг со страстью воскликнул он. — Омерзительный писатель со всеми своими нагромождениями, ужасающей неряшливостью какого-то нарочитого, противоестественного, выдуманного языка, которым никогда никто не говорил и не говорит, с назойливыми, утомительными повторениями, длиннотами, косноязычием… Он все время хватает вас за уши и тычет, тычет, тычет носом в эту невозможную, придуманную им мерзость, какую-то душевную блевотину. А кроме того, как это все манерно, надуманно, неестественно».

Федор Михайлович Достоевский
Федор Михайлович Достоевский

Святой грешник

Тяжелый характер Достоевского, подробности его беспорядочной (по крайней мере, до второй женитьбы) сексуальной жизни, игровая зависимость — обо всех этих вещах современники Федора Михайловича знали и любили поговорить. Максим Горький вспоминал, что Лев Толстой, например, отзывался о нем так — впрочем, довольно мягко:

«Ему бы познакомиться с учением Конфуция или буддистов, это успокоило бы его. Это — главное, что нужно знать всем и всякому. Он был человек буйной плоти. Рассердится — на лысине у него шишки вскакивают и ушами двигает. Чувствовал многое, а думал — плохо, он у этих, у фурьеристов, учился думать. <…> Потом — ненавидел их всю жизнь. В крови у него было что-то еврейское. Мнителен был, самолюбив, тяжел и несчастен. Странно, что его так много читают, не понимаю — почему! Ведь тяжело и бесполезно, потому что <…> все — не так было, все проще, понятнее».

Достоевского упрекали всю его жизнь, он был привычным к такому отношению к себе и даже не отрицал, что грешен. Себя он судил строже всех — недаром к концу жизни так часто ходил на исповеди, посещал церковные обители и много общался со святыми старцами о спасении души. А в ответ на упреки современников Достоевский говорил:

«Судите русский народ не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим и святым вещам, по которым он и в самой мерзости своей постоянно воздыхает. А ведь не все же и в народе — мерзавцы, есть прямо святые, да еще какие: сами светят и всем нам путь освещают!»

Подготовил Алексей Черников