Трое смотрят в окно ретро-трамвая. Один видит там свою молодость, второй — картинки из рассказов родителей, третий — ретро-эстетику. Репортаж Марии Черепановой, главы «Парадиз-Тур», из города, который существует параллельно с Петербургом.
Почти 35 лет отделяют нас от времени, когда Ленинград исчез с карт и растворился в воспоминаниях, выцветших фотографиях и семейных историях, которые по-прежнему пересказывают за ужином. Этого времени оказалось достаточно, чтобы прошлое утратило болезненность, обросло романтическим ореолом и превратилось в пространство встречи тех, кто помнит свою молодость, слышит эхо детства и просто влюблён в эпоху, в которой никогда не жил. Долгое время интерес к советскому наследию оставался делом краеведов и ностальгирующих пенсионеров, но постепенно он стал общим сразу для нескольких поколений. Вопрос лишь в том, что именно каждое из них ищет в Ленинграде — и как индустрия туризма научилась упаковывать память в экскурсионные маршруты.
Они не думали, что живут в истории. Они просто жили. В городе, где к концу 1920-х коммунальные квартиры составляли почти 70 % жилого фонда, а население за два десятилетия выросло втрое. На общей кухне вместо обоев — десятки слоёв газеты «Правда». Пахло щами, примусом и жареной рыбой — запах, который въедался в одежду намертво.
Сегодня, чтобы прикоснуться к этому быту, достаточно зайти в Особняк Румянцева. Экспозиция «Коммунальный рай, или Близкие поневоле» показывает четыре эпохи в четырёх комнатах. В одной — «уплотнённая» хозяйка: модерновые светильники, фарфор, антикварная мебель. В другой — крестьянская семья эпохи индустриализации: самовар и ситцевые занавески. В третьей — стиляги и оттепель, постеры западных музыкантов. В четвёртой — ленинградский художник 1970–80-х, квартирные выставки и андеграунд.
Поколение коммуналок приходит в музеи, чтобы предаться ностальгии — и одновременно рассказать молодым о прошлом. В этнографическом собрании Юхневой можно найти отголоски дореволюционного быта. В музее ретро-автомобилей бывшие мальчишки, мечтавшие о довоенных «эмках», показывают их своим внукам. В Музее советских игровых автоматов терпеливо объясняют, как работал «Морской бой», автомат с газировкой и советский таксофон. И пока внуки разглядывают ретро-девайсы, старшие видят в них напоминание о времени, когда главным источником тепла были люди и разговоры.
Говорили часами. Обсуждали Высоцкого, Окуджаву и самиздат — например, в пышечной на Садовой. Тогда здесь не было туристов. Сюда забегали между парами или после работы — на те копейки, что оставались в кармане, можно было взять пару пышек и чай с сахаром вприкуску. Сегодня пышечная — один из гастрономических символов Петербурга. Интерьер остаётся нарочито простым, меню десятилетиями не меняется. Говорят, пышки по-прежнему жарят на старом советском оборудовании — и это тоже часть городской легенды.
А ещё — ходили в кино и театры. Кинотеатров в Ленинграде было много — у каждого свой характер. «Аврора» на Невском с парадной лестницей и хрустальными люстрами — бывший «Пикадилли». На Садовой работал «Спартак» — в старом купеческом пассаже дореволюционных времён. Билеты в БДТ на Лебедева, Лаврова, Доронину или Шарко доставали по знакомству, покупали с рук втридорога. А спустя десятилетия те же люди будут водить сюда внуков на экскурсии по театральному Ленинграду — показывать здания, где блистали их кумиры, и удивляться, что новое поколение не знает старых имён.
Те, кто родился на закате СССР или в девяностые, застали лишь слабые отблески советского детства — а затем стремительно вошли в цифровую эпоху. Их называют поколением Y, миллениалами, теми, кого сформировали распад Советского Союза, «лихие девяностые», мобильные телефоны и интернет. Им нужен не столько Ленинград как город, а возможность снова увидеть родителей молодыми, а мир вокруг — ярким и беззаботным. Сегодняшним тридцати- и сорокалетним хочется побыть шпионом в чужом времени и подсмотреть, как оно устроено на самом деле. Каждая эпоха манит их по-своему.
В особняке Кельха пахнет воском и старым деревом — здесь можно надеть исторический костюм и попасть на дореволюционный бал. В бункере адмирала Трибуца на Инструментальной воздух совсем другой — сырой, подземный. Миллениалы, выросшие на компьютерных стратегиях, впервые оказываются в настоящем штабе, где не работают «горячие клавиши» и нельзя нажать «автосохранить» и «перезагрузить» после неудачного решения. Таврический дворец и Бестужевские курсы возвращают к истокам политических и женских движений, а в стенах старых библиотек — Академии наук или Российской национальной — оживают тени Серебряного века. Даже метрополитен манит возможностью пройтись по путям, заглянуть в немецкий вагон с деревянной обшивкой, посидеть в кабине машиниста за пультом и узнать, что такое «батарейка» и зачем метро нужен снегоочиститель.
Эпоха прячется и на стадионах, и в Домах мод, и далеко за городом — в этнографических деревнях. «Газпром Арена» стоит на месте стадиона имени Кирова, но кое-что от советского прошлого сохранилось: насыпной холм, центральная лестница, исторические павильоны. А стадион «Петровский» уцелел полностью. Во время войны на его запасном поле стояла зенитная батарея, а в подтрибунных помещениях располагалась воинская часть. После блокады стадион восстановили — и именно в этом облике, с колоннами и лепниной советского монументализма, он дошёл до наших дней. Сегодня сюда водят экскурсии. Можно пройти по тоннелям, по которым футболисты выходили на поле, заглянуть в раздевалки «Зенита» и представить, как в 1984 году здесь, на этом самом газоне, команда впервые стала чемпионом СССР. Живые следы прошлого ждут и в центре города — например, в Ленинградском Доме моделей на Невском, где лестницы помнят шуршание тканей. А совсем другой — доиндустриальный — слой истории хранят этнографические деревни под Петербургом. Там эпоха оставила после себя не лепнину, а запах сена и печного дыма. Привыкшие к непрерывному цифровому потоку миллениалы остро чувствуют нехватку живого общения и ищут его там, где когда-то люди смотрели друг другу в глаза и разговаривали часами. Отголоски той поры звучат во дворах-колодцах, коммунальных квартирах и музеях прошлого. Тридцати- и сорокалетние не хотят жить в том времени, но хотят к нему прикоснуться — чтобы на мгновение выбраться из цифрового шума и почувствовать себя живыми.
В конце 2019 года в рунете произошло явление, которое позже назовут «эффектом Лапенко». Актёр Антон Лапенко выпустил на YouTube сериал «Внутри Лапенко» — стилизованный под VHS-записи рубежа 1980–90-х: зернистая картинка, синтезаторные подложки, музыка Высоцкого, «Кино» и «Машины времени». За несколько месяцев ролики набрали миллионы просмотров. Парадокс в том, что сам Лапенко рос уже после распада СССР. Но придуманный им мир оказался убедительнее архивной хроники. В чём секрет? «Эффект Лапенко» — это «ностальгия» по СССР у поколения, которое его никогда не видело. Конечно, ностальгия эта условная. Скорее эстетический косплей: попытка примерить эпоху и присвоить себе чужую память, сделать её частью собственной идентичности. Постепенно интерес вышел из интернета в реальность. Зумеры отправились искать подлинность там, где эпоха оставила следы.
Экскурсия в бункер Жданова под Смольным мгновенно сбивает с молодого поколения налёт цинизма. Внизу пахнет бетоном и сыростью, стены хранят память о голосах партийных секретарей. Здесь прошлое ощущается почти физически, становится настоящим. Да и может ли быть иначе, если войну и блокаду тут чувствуешь кожей.
А вот после бункера взгляд уже цепляется за то, что раньше скользило по касательной. Сталинский ампир на Московском проспекте, конструктивизм Кировского райсовета, модернизм Дома Советов — всё это они уже видели в пабликах, на карточках, в тематических подборках. Теперь же эти здания можно обойти, рассмотреть вблизи, остановиться у «Круглых бань» или Дома технической учёбы, сфотографироваться на фоне, добавить зернистый фильтр — и кадр для ленты в соцсетях готов.
Постепенно парадные проспекты уступают место более тесным пространствам — и тогда открывается другая глава ленинградского прошлого: неофициальная, квартирная, рок-клубовская. Пушкинская, 10 — легендарный сквот, ставший арт-центром. Дух Ленинградского рок-клуба не исчез, он застыл в граффити на стенах. Только теперь вместо рокеров здесь черпают вдохновение художники, чьи мастерские и галереи расположились внутри. Не менее популярны среди зумеров Рубинштейна, 13 и котельная «Камчатка» на Блохина, где работал Цой. В наушниках у посетителей звучат его песни, музыка «Алисы», «Телевизора», «Поп-механики» Курехина — всё то, что не проходило через продюсерские фильтры и поэтому кажется особенно честным. Именно за ней молодёжь и отправляется в ретро-туризм — чтобы понять, почему их бабушки и дедушки, пережив холод и голод, всё равно называют то время великим — и что в нём было такого, чего их собственная эпоха дать уже не может.
Трое смотрят в окно ретро-трамвая. За стеклом проплывает город — для каждого он свой. Что их объединяет? Возможно, тоска по подлинности, по времени, когда информацию передавали из уст в уста, письма писали от руки и почерк выдавал волнение, а билет в трамвае становился счастливым просто потому, что в нём совпали цифры. Никто из них не хочет вернуться в Ленинград навсегда. Но каждый готов заплатить за возможность на пару часов выйти из своего времени и зайти в чужое.
Следующая остановка — Ленинград.
Будьте внимательны и не забывайте свои вещи в вагоне!