21 марта мир отмечает День поэзии — праздник, который в России ощущается почти государственным. Колумнист «Сноба» Дмитрий Самойлов размышляет о «словесной эквилибристике», трудностях перевода и о том, почему в нашей стране поэту для выживания не нужно ничего, кроме самой реальности.

В Международный день поэзии, учреждённый ЮНЕСКО 21 марта, трудно обойтись без банальностей. Хотя поэзия не терпит трюизмов, и весь её смысл в том, чтобы вести человека нехожеными тропами чувств, переложенных на язык. В поэзии невозможны «купола-колокола» и «кровь-любовь», потому что тогда теряется сама основа поэтического мышления — поиск немыслимого подобия явлений.

И тем не менее, нам ли о поэзии не знать, ведь язык, на котором мы говорим, до известной степени поэтом и создан. Русский существовал и до Александра Сергеевича Пушкина, но именно Пушкин его будто бы систематизировал, нормировал и укоренил как основное средство коммуникации на территории. Если в районе, где вы живёте, есть здание общеобразовательной школы, построенное до 70-х годов прошлого века — а таких зданий ещё очень много — на нём обязательно будет четыре барельефа, два из которых посвящены поэтам. Там будут Лев Толстой и Максим Горький, а также Александр Пушкин и Владимир Маяковский.

Ни Михайло Ломоносова, ни Николая Лобачевского, ни даже Дмитрия Менделеева там почему-то не будет. Литературоцентричная страна стихийно вынесла на фасад поэтов.

Пушкин — пример именно русского поэта. Здесь он номер один, «всё» и «солнце», а на Западе, где русскую словесность вообще-то уважают, известен меньше Достоевского и уж точно меньше Чехова. Поэзию можно переводить на другой язык, но понимать её на другом языке тяжело — эта словесная эквилибристика на поле смыслов требует привязки к национальной культуре.

Главного немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гёте мы знаем неплохо благодаря тому, что его у нас переводили поэты же — Михаил Лермонтов и Борис Пастернак. Что, разумеется, не умаляет перевода Николая Холодковского.

Иосиф Бродский после эмиграции в США всегда возил с собой две пишущие машинки — одну с латинским шрифтом, вторую с кириллическим. Свои стихи он часто писал сразу на английском, не доверяя переводчикам, но называл это игрой, оставаясь поэтом, в первую очередь, русским.

Вообще Бродский был тем, кого бы сейчас назвали амбассадором поэзии, а не просто поэтом. Через несколько лет после нобелевского триумфа Библиотека Конгресса США избрала его своим поэтом-лауреатом. Довольно необычная должность, или, вернее сказать, временное звание. Что-то вроде придворного поэта, что ли? В общем, это официальный поэт Конгресса. Как писала об этом его периоде Эллендея Проффер — звание это было почётным, но воспринималось как номинальное. Однако Бродский на этой должности развил активную деятельность по пропаганде поэзии. Он учредил проект «Поэзия и грамотность», в рамках которого было напечатано более миллиона поэтических сборников, распространявшихся бесплатно — в школах, гостиницах, церквях. Он хотел, чтобы книги со стихами продавались за копейки (центы) во всех супермаркетах, аптеках, хозяйственных магазинах, чтобы они лежали на столиках кафе и в прикроватных тумбочках всех частных домов.

Идея была в том, что тотальное распространение поэзии будет способствовать как повышению уровня грамотности, так и смягчению нравов.

И делал всё это русский поэт, как всегда называл себя Бродский.

От Бродского можно перекинуть строчку к Владимиру Высоцкому, вот и фамилии их рифмуются. Когда Высоцкий был в Нью-Йорке в августе 1977 года, два поэта встретились дома у Михаила Барышникова. Да, тут некоторая сложность. По воспоминаниям Бродского, это было именно в квартире Барышникова, а по воспоминаниям Марины Влади, они сначала сидели в кафе в Гринвич-Виллидж, а потом пошли к Бродскому домой. Впрочем, такое расхождение простительно, встреч было несколько. Главное, что Бродский подарил Высоцкому свою книгу и подписал её — «Большому русскому поэту Володе Высоцкому». Для Высоцкого это было высшей степенью признания, он с гордостью говорил своему другу скульптору Михаилу Шемякину — «Бродский назвал меня поэтом»! И потом Бродский часто говорил, что работа Высоцкого с рифмой — это что-то феноменальное, а также — «Это гораздо лучше, чем всякие... Кирсанов или Маяковский, — я уже не говорю о более молодых людях, вроде Евтушенко и Вознесенского». Впрочем, тут могла иметь место некоторая обида на номенклатурных советских современников. Обида чисто поэтическая, разумеется.

Где-то там же в Нью-Йорке тогда ходил по улицам молодой Эдуард Лимонов, который считал себя поэтом прежде всего, и всегда говорил, что прозу он начал писать, потому что жизненный опыт перестал помещаться в стихи. Вот он — Лимонов-Савенко — перешёл в XXI век, перенёс вместе с собой традицию русской литературы. Что интересно, великим прозаиком он, видимо, действительно был последним, или предпоследним, у нас ещё есть Леонид Юзефович. А вот поэтическая традиция — вернее, не столько традиция, сколько её повторяющийся слом — продолжается в России и сейчас. Россия показала себя поэтической страной, может быть, потому что поэту, в общем, немного надо — ни декораций, ни техники, ни холста, ни даже миллионных тиражей. И в Театре.док уже некоторое время идёт спектакль, посвящённый молодым поэтам, организовавшим поэтическое общество вокруг Мирослава Немирова, и звучат стихи Андрея Родионова, Всеволода Емелина, Дмитрия Данилова. И, что удивительно, люди покупают билеты.

А есть ещё Дмитрий Воденников, Евгений Лесин, Александр Кушнер. Да кого только нет, русская словесность на пару с русской реальностью рождают поэтов стабильно и регулярно.

А в общем, Международный день поэзии и нужен исключительно для того, чтобы вспомнить любимые стихи и прочитать какие-то ещё незнакомые.