О том, что материнская любовь не универсальна, почти не говорят. Но такие матери есть — и у этого явления есть свои причины и закономерности. Психолог Катерина Мурашова объясняет, почему это происходит — и что это значит для детей.

Мать, которая своего ребёнка или детей — не любит. Так получилось.

За те приблизительно 20–25 лет, в течение которых я пишу на психологические темы: начиная с книжки «Дети-тюфяки и дети-катастрофы» и публикаций в бумажном журнале «Мой ребёнок», я обращалась к этому вопросу неоднократно. И сегодня напишу ещё раз. 

Зачем в очередной раз? Сейчас объясню. Только давайте сначала проведём мысленный эксперимент. Практически у всех групп людей есть представители их интересов. Об этом пишут, привлекают внимание, общественно дискутируют, это анализируют, часто пытаются что-то к лучшему изменить. Люди, изменяющие жёнам и мужьям. Люди, попавшие в трудную жизненную ситуацию. Люди, страдающие от редких экзотических заболеваний. Люди, родившиеся с ментальными или физическими нарушениями. Девочки, родившие своего ребёнка в подростковом возрасте. Люди, страдающие разнообразными зависимостями. Люди с особенностями сексуальных практик. Люди, совершившие преступление и сидящие в тюрьме или в колонии. Придумайте сейчас ещё какую-нибудь группу — и вы вспомните: ну да, об их проблемах говорят, пишут, я даже что-то об этом читал…

Но вот мне кажется (возможно, я излишне самоуверенна, и если так, я буду этому искренне рада), что о вышеупомянутой группе («матери, которые не любят своих детей») пишу, говорю и вообще упоминаю только я. Все остальные специалисты в общественном пространстве делают вид, что её (этой группы и этой проблемы) как бы и нет вовсе. Есть негласный, нигде не прописанный договор: все матери на самом деле любят своих детей. Потому что должны. Потому что «материнский инстинкт». Потому что так «устроила природа». А если вдруг не любят, то это наверняка какие-то уж совсем общественно опасные маргиналы и ими должны заниматься социальные и всякие другие общественно-охранные службы.

Но на практике это совершенно не так. Поэтому я и пишу.

Мне, конечно, наблюдать, думать и писать об этом проще, чем многим другим, потому что я по базовому мировоззрению — биолог-эмбриолог-гистохимик. И на все эти «материнские инстинкты» и «природные устроения» я смотрю без всякого трепета и сугубо биохимически-утилитарно.

Давайте же сначала взглянем на самый нижний, количественный этаж проблемы. Сколько их?

А мы даже приблизительно не знаем. Нет и не может быть никакой статистики. Нет и не может быть никаких опросов. Потому что это то, в чём признаваться в нашем обществе не просто не принято, а решительно невозможно. Дети в последние тридцать-сорок лет нашего общественного развития провозглашены главной ценностью — их надо любить, понимать, принимать и так далее, в идеале любых и всегда. А уж своих-то — это даже не обсуждается, и вообще, я же мать, о чём вы говорите?! Поэтому для всех количественных аспектов нам придётся ориентироваться на наших родственников приматов, живущих в неволе или под присмотром сотрудников заповедников и национальных парков (про мартышек и павианов, живущих совсем на воле, мы просто не очень знаем, но если современный городской житель скажет про себя: «Да я и сам живу скорее в неволе», — то это ведь не будет особой натяжкой, правда?). Из той «приматовой» статистики, которая у нас есть, получается, что различные нарушения материнского поведения встречаются приблизительно у 20 процентов особей. Довольно часто этот самый «материнский инстинкт» и «от природы положено» включается «вкривь и вкось» или не включается вовсе, вы не находите? Каждая пятая обезьянка вообще-то… Переносить что бы то ни было напрямую с обезьян на людей мы, разумеется, не можем, но предварительный вывод напрашивается сам собой: а знаете, их довольно много.

Теперь давайте посмотрим на наших далёких предков. Мы знаем, что первобытное человечество ни на каких этапах не было слишком многочисленным, а два или три раза и вовсе проходило через так называемые «бутылочные горлышки эволюции», когда всех размножающихся протолюдей на планете оставалось около полутора тысяч. Понятно, что такая маленькая группа (а мы знаем, что в результате она выжила!) не могла себе позволить терять пятую часть детёнышей. Должны были выработаться какие-то охранные механизмы, и они, конечно, появились. Даже если мать была к детёнышу не особо привязана и не заботилась о нём, он всё равно часто выживал, поступая на воспитание и взращивание ко всей группе (15–25 особей) в целом. 

Помните Маргарет Мид и её вопрос студентам о первом признаке цивилизации? Это знаменитая притча, приписываемая (нет никаких достоверных данных о том, что этот вопрос был задан студентам на самом деле) известному антропологу, где первым признаком цивилизации называется не орудие труда, а сросшийся перелом бедренной кости. В дикой природе существо со сломанной ногой погибает. Сросшийся же перелом символизирует уже существующую на тот момент групповую заботу, эмпатию и взаимопомощь (несколько недель или даже месяцев этого первобытного охотника кормили, поили, лечили и заботились о нём). 

Знаете, что я здесь осмелюсь предположить? Что тому охотнику крупно повезло и на него просто методом имитации распространилась уже существующая в группе практика заботы о подрастающих детёнышах. «Временно беспомощное?! Ага, мы его все вместе кормим, заботимся. Живи, охотник!» Изначальная цель практики — чтобы детёнышей в условиях групповой заботы выжило и выросло побольше. Причина возникновения практики — детёнышей мало, условия тяжёлые, да ещё и матери-самки не всегда заботятся о них так, как следовало бы.

Вы понимаете, что я сейчас хочу сказать (готовьте гнилые помидоры!)? Я предполагаю, что, возможно, самим зарождением цивилизации (в трактовке Маргарет Мид) мы обязаны тому факту, что некоторая часть женщин наших прямых предков были не такими уж хорошими (или даже просто плохими) матерями, и для прямого выживания всей группе приходилось как-то мобилизовываться и этот прискорбный факт корректировать… попутно развивая эмпатию и — по Маргарет Мид — цивилизацию.

А как же это выглядит сейчас, спустя несколько десятков или сотен тысяч лет?

Говорить о таком вслух никому (часто даже себе) нельзя. Корректировать приходится молча и всё скрывая. Как?

Есть традиционные (от тех самых наших далёких предков) практики:

• подкинуть бабушке (нескольким бабушкам по очереди);
• нанять няню и отдать ей;
• сдать в ясли, а потом в садик на полный день.

Как это отражается на детях? Поскольку оно традиционное, то в общем никак. Мать свои нелюбовь, равнодушие или раздражение в те редкие моменты, когда ребёнка всё-таки видит, умело скрывает, обычно задаривает его подарками и отвлекает всякими развиваниями-развлечениями (если они остаются наедине, ей просто нечего ему сказать и нечего предложить). Ребёнок вырастает, считая, что «все ходили в ясли», или «когда я рос, мама много работала, поэтому я в основном жил у бабушки», или «мы были обеспеченной семьёй, поэтому у меня всегда была няня с проживанием, а потом меня отправили учиться за границу». Если ему по обстоятельствам не подвернётся какая-нибудь особо въедливая «психоаналитическая кушетка», то он проживёт свою жизнь в спокойной уверенности в том, что его отношения с матерью были совершенно нормальными.

Есть попытки героического преодоления: 

• «Это мой ребёнок, поэтому я должна уделять ему много внимания. Ничего, что меня от этого тошнит, я буду себя заставлять, почитаю побольше психологических книг и послушаю лекций про детско-родительскую привязанность — и всё наладится». Вся жизнь такой матери — подвиг со стиснутыми зубами.
• Мерцающая забота. У матери на самом деле не тотальное отсутствие этого самого «материнского инстинкта», у неё есть потребность именно что «заботиться и защищать». И когда ребёнок заболел или упал с качелей и сломал руку, она его лечит и ухаживает совершенно истово и искренне. Но вот играть, развлекать, тетёшкать здорового и благополучного — тут у неё не включается совершенно ничего. Мать испытывает по этому поводу страшное чувство вины (в её трактовке: «Я его, конечно, люблю, но, кажется, делаю это как-то неправильно»), и она то кидается ребёнком всё-таки «заниматься», то устаёт от своих усилий и явственно демонстрирует ему своё раздражение самим фактом его существования.

Как это отражается на детях?

Необъяснимая противоречивость сигналов, идущих от значимых взрослых, всегда отражается на детях одинаково: у них повышается тревожность и невротичность. В зависимости от темперамента, силы и других характеристик нервной системы они могут выбрать реакции — агрессию или апатию, капризность или ипохондрию. Современные дети и подростки часто (не без помощи окружающего общества) выбирают симптомокомплекс: «Ничего не хочу, ничего не радует, отстаньте все, у меня депрессия и суицидальные мысли».

Есть практики обращения за помощью:

• «Я пойду к психологу, проработаю свои детские травмы и тогда, наверное, смогу и своего ребёнка полюбить».
• «Я преодолею свой ужас и анонимно напишу о своих чувствах в интернете. Получу сколько-то ужасного хейта от любителей своих “сладких крошек” и сколько-то поддержки: “Молодец, что решилась таким поделиться, ты отважная женщина, обнимаем”».

Как это отражается на детях?

Да, в общем-то, никак, так как мать обычно проводит все эти практики отдельно от ребёнка, и её поведение в это время существенно не меняется (если, конечно, она не последует советам психолога или советам  доброжелателей из интернета). Если мать — человек действия и начнёт в результате экспериментировать, ребёнок очень удивится.

Есть холодно-рациональный подход. Характерен для снижено эмоциональных, но высокоинтеллектуальных матерей — анализ, синтез. «Ага, вот что со мной такое. Кажется, это изменить нельзя, поэтому работаем в условиях наличных ресурсов». Ни истерики, ни сожалений. Прямое обращение к ребёнку и информирование его: «Дорогой, вот это ты от меня получить можешь, а вот это, увы, нет. Такая уж мать тебе досталась».

Как это отражается на детях?

Ребёнок растёт, невольно имитируя манеру матери — холодная рациональность. Если это для него органично по его собственным ментальным и эмоциональным характеристикам, всё в порядке, так и вырастет, будет благодарен матери за честность. Если же он сам решительно другой — тёплый, эмоциональный, не особо умный, рано или поздно, увы, произойдёт взрыв с совершенно непредсказуемым исходом. 

Может ли так быть: не любила, не любила, а потом полюбила? Да, вполне. Многим женщинам их собственные дети чувственно нравятся только в каком-то определённом промежутке, например с двух до восьми лет. Некоторые способны полюбить своих подросших детей по признаку «с ним уже можно о чём-то интересно поговорить» (на самом деле это обычно «из него уже можно сделать мою креатуру»).

Может ли быть наоборот: любила, любила, потом разлюбила? И это может быть, например, многим нравятся только беспомощные сладкие крошки, или наступающая у чада подростковость начисто блокирует всю биохимию и родитель вдруг с ужасом осознаёт: «Ой, кажется, я это уже совсем не люблю!»

И вы, уважаемые читатели, наверняка уже поняли из моего повествовательного тона, что всё это я считаю скорее вариантами нормы, чем ужасом ужасным. Но при этом искренне полагаю, что говорить обо всём этом вслух можно и нужно именно для того, чтобы вывести всё это из области «неназываемого» и дать возможность и матерям, и окружающим их людям выстраивать относительно происходящего свою личную, осознанную и не опосредованную этой «ужасной постыдной неназываемостью» тактику и стратегию.