В издательстве «Бомбора» выходит автобиография Леонида Каневского «Совсем другая история». «Сноб» публикует отрывок.
Жизнь студенческая
Домой, в съёмный угол, я приходил только ночевать — мы находились в училище практически безвылазно, с девяти утра до позднего вечера, а то и до полуночи: сначала занятия, потом самостоятельные работы, подготовка этюдов, репетиции. Иногда днём с однокурсниками выходили на Арбат в сценических костюмах — изображали какие-то мизансцены, пугали прохожих.
Питались мы в буфете училища, а если решали кутить — шли в шашлычную по левой стороне Арбата, немного не доходя Смоленской площади. Хозяин нас знал и, когда не хватало денег, кормил в долг. Однажды я даже оставил ему в залог часы, потом расплатился. Иногда покупали «четвертинку» — маленькую бутылку водки. Самой популярной закуской был плавленый сырок. Потом шли в кафе-мороженое напротив Театра Вахтангова — там часто выпивали и закусывали артисты. Нищими мы себя не чувствовали: у меня была стипендия 240 рублей, вдобавок мама с папой присылали ещё рублей четыреста. Кстати, когда после училища я поступил в театр и получил первую зарплату, они мне опять прислали 400 рублей, но я уже гордо отправил им эти деньги обратно.
Во время учёбы в Щукинском друзья познакомили меня со Спартаком Мишулиным. Мы пришли к нему в гости на Малую Бронную, в огромную многокомнатную коммуналку типа общежития, где обитали артисты — кто-то с семьями, кто-то без. Спартак в то время служил в Театре сатиры, был уже известным актёром, и мне подумалось: «Ну, я-то так жить точно не буду. Когда стану настоящим артистом, мои условия будут получше». Но вот гримасы актерской судьбы: ровно через полтора года я попал именно в эту комнату и прожил в ней несколько лет.
Интересно, что похожим образом судьба обошлась со мной ещё один раз. До встречи с Мишулиным я познакомился с Лёней Марковым. Он входил в труппу Ленкома — Театра имени Ленинского комсомола. Играл Яшу, а позже Петю Трофимова в «Вишневом саде», играл Петрушина в «Живом трупе», ещё какие-то знаковые роли и классического, и современного репертуара. Потом несколько лет служил в театре Пушкина, а позже почти двадцать лет — в Театре Моссовета, где блестяще играл Арбенина в «Маскараде» Лермонтова. Но это всё было позже, а тогда, в момент нашего знакомства, он жил во дворе Ленкома в дворницкой: надо было спуститься по ступенечкам вниз, в полуподвал, где тебя и встречал Леонид Васильевич, будущий народный артист. Однажды мы пришли к нему в гости, выпили, и я подумал про себя: «Ну, это, конечно, караул. Я-то так жить ни за что не буду». Ровненько через пять лет я оказываюсь в этом подвале и живу там три или четыре года.
Театр: начало
После училища надо было поступать в театр. На четвертом курсе начались показы: выбираешь театр, в котором хочешь служить, тебе назначают время — приходишь, показываешь отрывок спектакля. Показы были и в самом училище: приходили режиссёры или директора труппы, смотрели будущих выпускников. Тех, кто понравился, приглашали на работу. Меня пригласили в Театр советских войск в Германию, в Сталинградский театр, а из московских — в Театр Маяковского и в Ленком. От Театра Маяковского меня приглашал Александр Морской, заведующий труппой. А от Ленкома — его потрясающий директор Анатолий Андреевич Колеватов. Он сам во время войны окончил Щукинское училище, какое-то время играл в Театре Вахтангова, большим актёром не стал, но театральный администратор из него получился выдающийся. После Ленкома был директором Малого, потом Большого театров, а потом — Союзгосцирка.
Конечно, я хотел остаться в Москве, поэтому выбирал между Театром Маяковского и Ленкомом. Колеватов, услышав о моих колебаниях, просто вскипел: «Ты что, с ума сошёл? Какой Театр Маяковского? Все щукинцы в нашем театре! Ты был в Запорожье?» Говорю: «Не был». «А в Крыму?» «Не был». «В июне-июле едешь с Ленкомом на гастроли в Запорожье и Крым!» Это был мой счастливый случай: я попал в театр, куда чуть позже, в 1963 году, пришел Анатолий Васильевич Эфрос.
Вениамин Смехов
актер
Каневский мне очень понравился в дипломном спектакле, и вот что мне дорого в этой памяти: Лёня изначально не был похож на большинство и студентов, и потом актёров, которые дома перед зеркалом изображают доставшуюся им роль. Прикидываются сами для себя и так, и эдак, чтобы потом понравиться педагогам и зрителям. У Лёни, мне кажется, была с самого начала очень заметная органика. Святое слово — «органика», естественность. Естественность попадания в образ — это осталось у него навсегда. Он не спрашивал себя, как лучше: там похихикать, или тут закричать, или, наоборот, пошутить каким-то боком. Просто был, как мне тогда виделось, одним из лучших старшекурсников, из тех, кто сразу поражал натуральностью — как будто сроднился с этими ролями с первых шагов в театральном обучении. Что бы он потом ни играл, где бы я его ни увидел, он везде очень радовал именно естественностью, какого бы черта ни изображал: смешного, грустного, богатого, бедного, зелёного или синего. С этим он пришел в театральную жизнь.
Ленком: счастье сцены
Когда я начал служить в Ленкоме, главным режиссёром там был Борис Никитич Толмазов — тот самый, который прославился ролью Сергея Тюленина в знаменитом спектакле Николая Охлопкова «Молодая гвардия». Свой первый выход на сцену я, конечно, помню. Это был спектакль Толмазова «Цветы живые» — производственная тематика, что-то про строителей социализма и ударный труд на заводе. Я выходил в массовке одним из рабочих. Меня совершенно не смущало, что это массовка, что роль маленькая и даже, по-моему, без слов — главное, что я на сцене. Еще была симпатичная роль в спектакле «Опасный возраст», который поставил Сергей Львович Штейн — он служил в Ленкоме больше тридцати лет и воспитал несколько поколений актеров. В «Опасном возрасте» я играл стилягу: с коком, в брюках клёш, всё как положено. В спектакле «До свидания, мальчики» по повести Бориса Балтера мне досталась роль виноторговца Попандопуло с «по-собачьи печальными глазами». Я любил эту книгу, её атмосферу предвоенного приморского городка, да и фраза моего героя «Стакан молодого вина — десять лет жизни!» всегда мне нравилась. Роль тоже была небольшая, но главным для меня было служить в театре, выходить на сцену.
Это и есть стержень нашей профессии — прямое общение со зрителем: ты от него зависишь, но и он от тебя. В кино я не могу быть разным: в каждом дубле нужно быть тем же самым, только качественно лучше. В театре же ты выходишь каждый вечер в одной и той же роли, но можешь играть её иначе, а на следующей неделе будет уже другой спектакль, другая роль, ты преобразишься в другую личность — это бесценное перевоплощение. Но главное — в театре у тебя есть незаменимый мощный партнёр: публика. В кино есть партнёр по сцене, или по сюжету, или я общаюсь с камерой один на один, а в театре мой партнёр — зритель. От его реакции напрямую зависит жизнь актёра, его существование на сцене. Если зритель — твой, если зал замирает или раскалывается от эмоций, значит, ты получил главный кайф, тебе открылся главный смысл актёрской профессии.