Раз в неделю по средам музыкальный обозреватель «Сноба» Антон Серенков выбирает заметное явление из современной российской музыки и объясняет его нам. Сегодня слушаем совместный альбом «Золотых Зубов» и Ивана Лужкова — заторможенную комедию «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» в стиле слоукор.
Вышел совместный альбом рэп-группы «Золотые зубы» и барда Ивана Лужкова «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» — уже сейчас, прямо в апреле, заранее один из самых странных и интересных альбомов 2026-го. Моментальная классика современного интеллигентского канона.
«Золотые зубы» — из Тольятти. Изначально это был псевдоним рэпера Евгения Воротникова, но почти все 2020-е, то есть основную часть карьеры, «Золотые зубы» – группа из трёх человек. В жанровом смысле «Золотые зубы» — последние звёзды русского абстракта, синтетического жанра депрессивной мужской песни на стыке хип-хопа, электронной музыки, эмо-рока (скорее как производного от изначального американского хардкора-панка) и старой доброй исповедальной песни под гитару. Лет пятнадцать жанр почти в одиночку тащил на себе духовную жизнь интеллигентных русских юношей. «Макулатура», Слава КПСС, Овсянкин, и, как их пародийная противоположность во всем, Паша Техник сделали для мужской гендерной социализации тех, кто о себе хоть что-то думает, не меньше, чем Макс Корж — для тех, кто о себе ничего не думает и доволен социальным статусом «кабанчика».
«Золотые зубы» в этом ряду играют роль второго плана. Сам Воротников так описывает типичную реакцию на свои песни: «Напишут что-нибудь про хтонь, потом отметят неймдроппинг». Хтони (то есть утрированной, увиденной будто взглядом иностранца-шовиниста жизни социальных низов) у «Золотых зубов» в песнях нет вообще, понятно почему Воротникова это злит. «Золотые зубы» описывают исключительно жизнь небедствующих интеллигентов среднего возраста. А вот неймдроппинга в его песнях реально много, и идеально точный неймдроппинг (объективно) — главная художественная находка Воротникова.
Уилл Смит, которого тошнит после секса. Тина Кунаки и Тина Канделаки. Пиво «Будулай» и липецкий бювет. Стихи Ланы Дель Рэй и «Ложится мгла на старые ступени» Александра Чудакова. Pictureplane, брекзит-кор, Pop Smoke, Светлана Лобода и Юрий Хой как авторы строчки «мне пора домой». Весь мусор, скопившийся в голове у самого молодого из миллениалов / самого старого зумера («я мужик в пиджаке на концерте модной группы», как представляется сам Воротников). Облако тегов, умещающее в себе целую жизнь, — или даже подменяющее её собой для провинциального русского интеллигента 2020-х, — в песнях «Золотых зубов» запечатлено лучше, чем где-либо ещё.
На прошлогоднем альбоме «Золотых зубов» (который так и назывался – «Золотые зубы») группа попыталась вырваться из жанрового гетто и записала нормальный рок: немного русский пост-панк, немного мидвест-эмо. Альбом вполне успешно перенес сонграйтинг Воротникова на музыку с гитарами. Тогда «Золотые зубы» решили пойти дальше — и написали Ивану Лужкову.
Лужков, сорокалетний инженер из Челябинска, оторопел, узнав, что с ним хочет поработать популярная рэп-группа — и напомнил, что у него на Spotify 32 слушателя в месяц. Это вроде и факт, но ситуацию совершенно не передает. Сольные записи Лужкова, что под собственным именем, что под псевдонимом начала 2010-х Никита Прокопьев, действительно совершенно непопулярны. У Лужкова несильный и не особо красивый голос, которым он поёт довольно монотонно и очень уж старомодно, будто он инженер из 1980-х, а не 2020-х. А ещё много песен, но мало запоминающихся мелодий. В песнях он многословен, но сильных строчек у него мало. У него чрезвычайно разнообразная история аранжировок, от нарочито кривого лоу-фая под Guided By Voices и Ариэля Пинка до тропикалии и оркестрового фолка, но мало по-настоящему сногсшибательно аранжированных песен.
При этом для русской независимой музыки Лужков очень серьёзная фигура — идеальный сообщник, соавтор. Свой первый альбом Лужков выложил в ЖЖ-сообществе Влада Паршина из Motorama и удостоился похвалы последнего. Вместе со студенческим другом Георгием Мишневым в дуэте Монти Механик он в первой половине 2010-х угадал, как именно будет звучать новый русский бард-поп: их превосходный альбом 2014-го «Интерференции в тонких плёнках» не имеет цифр и обожания Гречки или группы «Свидание» только потому, что вышел за пару лет до бума ВК-попа.
За следующие десять лет Лужков записывал альбомы со всеми звёздами мейнстримной русской музыки, с какими челябинский инженер с 32-мя слушателями вообще может поработать, и почти в одиночку соединил интеллигентскую околомузыкальную среду России в единое целое. Легенду электроники нулевых Александра Зайцева с легендой андеграундного хип-хопа и ВК-публицистики Иваном Смехом. Релокантскую икону хипстерства Евгения Горбунова с остроумным челябинским поэтом Александром Самойловым. Теперь вот пришёл черёд соединить эмо-рэп — базовый жанр современных молодых интеллигентов — с бард-роком, базовым интеллигентским жанром предыдущих поколений.
«Я хочу умереть в Новом Орлеане» назывался альбом рэп-группы $uicideboy$, реклама альбома удивила легенду инди-рока Марка Козелека, и он назвал свой альбом «Я тоже хочу умереть в Новом Орлеане». «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» вырос из желания «Золотых зубов» записать собственный альбом в духе Козелека. Да, вы всё поняли правильно: рэп-группа подтянула инди-рокера записать альбом подражание инди-рокеру, впечатлившемуся рэп-группой.
Лужков (естественно, знаток творчества Козелека и всех крупных американских инди-рокеров поколения) предложил для записи альбома два условия: каждая песня будут рассказывать по одной истории, альбом будет аранжирован по первому разряду, и если где-то понадобится, допустим, саксофон, то Лужков саксофон найдёт.
То, что получилось, наверное, называется «слоукор»: медленный, негромкий, но всё равно «электрический». Рок, напоминающий последствие приёма обычной рок-группой каких-то седативных препаратов. Логично, Козелек — как раз один из создателей слоукора. Но такого слоукора как у «Золотых зубов» и Лужкова ещё ни у кого не было.
Слоукор — жанр об угнетённых состояниях сознания, тяжёлых мыслях и нехороших предчувствиях; серьёзный, часто исповедальный. Из песни «Петах-Тиква» можно узнать историю полета израильского пожарного Давида из Буэнос-Айреса в, собственно, город Петах-Тиква. Уже странно: даже если Лужков, «Золотые зубы» и половина Тольятти с Челябинском — евреи, всё равно, согласитесь, сложно представить себе русский семиминутный рок-эпик на такую тему. К тому же сама история вгоняет в ступор: оба пилота самолёта засыпают прямо в полёте, самолёт трясёт, пассажиры в панике, и только пожарный Давид догадывается зайти в кабину к пилотам и плеснуть им в лица водой. Дэдпен-комичная подача Лужкова, который ради стихотворного размера меняет в Буэнос-Айресе ударение, только усугубляет эффект: после рассказа о том, что пассажирам никак не сбежать из падающего самолёта, он деловито добавляет «К тому же эта поездка недёшева». Отрешённо-драматичная читка Воротникова, который стюардессу, протягивающую стакан воды Давиду, аттестует как «профи», закрепляет это странное плывущее ощущение — словно от шутки, которую ты не до конца «выкупаешь».
То же чувство не покидает и весь оставшийся альбом. В «Балканском шпионе» удручённо-серьёзный Воротников подробно описав благостный день семейного мужчины среднего возраста, сообщает, что на самом деле – это «балканский шпион» (что бы это ни значило). В «Департаменте исчезновения» Лужков признается, что служит натурально в Министерстве забвения, которое следит, чтобы любой человек был «Избавлен от душевных содроганий: / Нет проблем, чтоб уснуть / Нет проблем и воспоминаний». «Фирменный поезд "Не беда"» рассказывает о фирменном поезде РЖД, который приходит неизвестно куда неизвестно когда. «Счастливые лица» — о выросшем герое вымышленного сериала. В десятиминутной «Слишком много случайных смертей» перечисляется столько смертей и такими словами («Стою на светофоре, рядом девушка с бульдогом / Очень модный свитер на этом четвероногом» переходящее в «Я не знаю никого, кто б доволен был итогом / Никогда не расскажу, что случилось с тем бульдогом»), что иначе как комедией услышанное не назовёшь.
Эффект нельзя (или, по крайней мере, трудно) считать намеренным. Музыка на альбоме серьёзна и проникновенна, это правда красивый медленный рок. Артисты придумали несколько чудесных мелодий. Вступление саксофона в песне «В это лето ничего не случится» или выход на первый припев в «Департаменте исчезновения» – моменты чистой незабываемой красоты. Музыка на альбоме правда вводит в состояние меланхоличной задумчивости, как и полагается отличному слоукор-альбому.
Дураковатый тон историй альбома проистекает, видимо, из необоримой внутренней несерьёзности авторов. Лужков, кажется, не может сделать убедительно-серьёзный голос даже под дулом пистолета. Воротников не имеет славы большого рэп-комика, но так-то в его песнях легко находятся прямо отличные шутки: и сложные, и просто ванлайнеры вроде «Я за молодость вообще не держусь — молодость это ***** (совсем) не поручни». Форма «песни-истории», изложения через версификацию прозаического, в общем-то, текста, в новинку и для Лужкова, и для Воротникова. Первый так просто никогда не делал; второй, очевидно, знает, как это можно было сделать в понятном ему стиле (истории из череды панчей и афоризмов с использованием неймдроппинга идеально делает рэпер Брутто), но сознательно не захотел, так что на альбоме неймдропит исключительно Лужков.
Проблема ли это? Ну, слушателей альбому точно не добавит.
Слоукор — довольно старый жанр, и за последний десяток лет крупнейшие работы его корифеев были связаны с доведением базовых его принципов до предела, а не их размыванием. Козелек достиг личного пика, когда научился на «Benji» излагать сфокусированные истории с писательским совершенством полной власти над чувствами слушателя. Группа Low, наоборот, сфокусировалась на звуке и создала на поздних альбомах парадоксальный и максималистский, электронно-шумовой слоукор. «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» симпатично-бестолков литературно и обаятельно-консервативен в смысле звука. Будь на альбоме хоть одна конвенциональная поп-песня, и это можно было бы проглотить, но такой песни на альбоме нет.
Сказать, что это плохо, не повернётся язык. Воротников в интервью не раз говорил, что не видит принципиальной разницы между сочинением песен и просмотром футбола или коллекционированием марок: «Это всё одно и то же по факту. Это игра, которая позволяет тебе упорядочить мир. Придать ему форму. Форму песни или форму альбома. И сам процесс интересный, ты в этом процессе можешь что-то понять про себя или про других людей».
Слушать «Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» — как изучать идеально оформленный альбом, ну, марок, или, может, бутылочных этикеток, или фотографий из поездок от бесконечно милых и располагающих к себе провинциальных интеллигентов. Слова и интонации нет-нет, да и заставят удивлённо вздёрнуть бровь. Но подлинность чувств, «настоящесть» заботящей их печали от самых тягостных раздумий доступных человеку (о смерти, о хрупкости существования, о цене привязанностей и воспоминаний) не вызывает сомнений.
«Нет, это я хочу умереть в Новом Орлеане» — это гости, из которых уйдёшь растроганным, хотя даже не сможешь объяснить, чем именно.